Алексей Имаков

Джорж Каламарас

Открытое письмо Андре Бретону

 

Мистицизм и социальная вовлечённость всегда находились между собой в довольно сложных и дискомфортных отношениях, что вполне понятно    особенно в свете зачастую автономного и травматичного влияния определённых религиозных объединений, притязающих на парадоксальную плодотворность неизбежного компромисса.

Сюрреализм – исторический момент двадцатых и тридцатых годов прошлого века - безусловно, ставит во главу угла герметичную традицию как свой фундаментальный принцип.

Однако сюрреалистический энтузиазм, чей дымок лихорадочной деятельности подчас заслонял его исключительную явленность, пострадал от излишков «инфантильного» переживания новизны.

Достаточно искушённый в индуизме Рене Домаль отличался подчёркнуто отстранённым самоощущением, которое позволило ему критиковать классический сюрреализм, но, будучи участником своего собственного авангардного движения, он, возможно, также едва ли был лишён недальновидности, практикуя «учения», сосредоточенные на исследовании в большей мере мрачного подсознания, чем мерцающей внеиндивидуальной сущности, рассматриваемой им сквозь йогу.

Более молодой современник Бретона и сюрреалистов, Рене Домаль был лидером  симплетистов, литературного братства четырёх, основанного в 1922 году, – в него входили, помимо Домаля, Роже Жильбер-Лекомт, Робер Мейра и Роже Виллан. Каждый из них экспериментировал со «сном наяву» (астральная проекция, внесетчаточное зрение, ясная галлюцинация, автоматическое письмо) и употреблял наркотики (например, эфир и тетрахлорид углерода), представлявших собой попытку максимально приблизиться к состоянию смерти с той целью, чтобы открыть потаённый, иррациональный источник личной природы.

Домаль, выдающийся знаток и переводчик древнеиндийских текстов, самостоятельно изучивший санскрит в юношеские годы, выступил мощной контрсилой Бретону, который предложил ему присоединиться к сюрреалистам (не столько пользуясь преданностью Домаля йоге, сколько всего лишь полагая усилить сюрреалистический блок), но Домаль отказался. Обе стороны организовали яростную критическую кампанию взаимных обвинений в своих изданиях, где наиболее запоминающимся было «Открытое письмо Андре Бертону» Домаля, опубликованное в 1930 году в журнале симплетистов Le Grand Jeu («Большая Игра»): ... «необъятное пространство (в любом мыслимом направлении) йоги, регулярная конфронтация лирики и грёз оккультным традициям ... и тех –  так называемому примитивному разуму ... и мы еще не закончили» (Силы Слова 53).

Хотя сюрреалисты, полемизирует Домаль, удостаивают благоволения древние герметичные интенции, они не согласны с любой формой спиритуалистического поведения – даже такой, казалось бы, замкнутой, как йога. Сломленные Первой Мировой Войной, они подозревали в лжи и поверхностности какую угодно систему ценностей (кроме сюрреализма),  претендовавшую на  «готовый ответ»,  – в том числе их фобии распространялись на индуизм, имеющий на самом деле отдельные общие ориентиры с сюрреалистическим визионерством. Как пишет Бретон в своём легендарном «Манифесте», «сюрреализм, на мой взгляд, достаточно чётко отстаивает наш абсолютной нонконформизм, что не требует вопроса о переводе или объяснении, выносимых на суд реального мира как доказательство для защиты.»

(Лорка, Эрнандес и Алейсандре, допустим, не были «йогистами» в буквальном смысле, равно как и не было их целью практиковать формальную медитацию. Однако их стихийный сюрреализм, отсылавший к различным продуктивным выходам из заданной рефлексии, мог получить дополнительные субстанциональные ресурсы благодаря как раз соприкосновению с йогой, оставаясь в рамках конкретной философской и социальной ангажированности. Эти поэты как бы переходили от сферы личной скорби в пространство более интенсивного сострадания, охватывая парадокс мистического «ухода» в симультанном «отставании». Сопровождая Альберти и Сернуду как собратьев по изгнанию в нравственном ландшафте, они тем не менее пребывали физически на территории испанских фалангистов).

Наверно, настало время возобновить спор 1930 года между Домалем и Бретоном – сфокусировать историческую оптику на странном магнетизме размолвки-симпатии, что был присущ диалогическому напряжению этого диморфного феномена: сюрреализма и йоги. Как сильна та или иная форма понимания «другого», если она, по сути, стремится к уничтожению освященных обществом парадигм? – что она подразумевает – ложные преграды, созданные ограниченностью концептуального сознания? Более того, как сильна традиция йоги, дарующей вроде бы прежде никем не понятый мираж, что в действительности неявно питал (не ограничиваясь мистицизмом или чистой онтологической ответственностью) сюрреалистическую поэтику и как сильны сопоставления сюрреализма и противоречий, открывающих двери к бескрайности йоги, иногда окутанной мистикой и слишком часто отторгаемой филистерской инертностью как нечто чуждое внешнему миру. Может, сегодня стоит, не отвлекаясь на свойственные этим обеим сторонам диссонансы, углубить наше понимание манифестируемого ими «путешествия сознания»?

Бретон говорил: «Все заставляет нас поверить в существование некой точки, в которой жизнь и смерть, реальность и вымысел, прошлое и будущее, сообщение и молчание, высокое и низкое постигаются как один поток. Теперь найдите того, у кого нет никакой другой стимулирующей силы в деятельности сюрреалистов, кроме надежды настичь и закрепить эту точку.» Вот страсть благостной антидуалистичности. Бретон далее настаивает: «Доверьтесь неустанной природе шёпота», и йогисты одновременно утверждают, что вся двойственность разрешается исконным слиянием с ОМ – верховным слогом, который содержит созидательную и разрушительную силы вселенной. Язык (у сюрреалистов) или «медитативная тишина» (у йогистов) – и то и другое направлены на выход за пределы антиномий к метафизическому странствию – единственному, за которым нужно следовать. Этот процесс необходимый и – исходя из динамичной природы йоги и сюрреализма – длящийся. Это путешествие жизненно важно, необходимо и безотлагательно, и, как напоминает нам Домаль в другом контексте, «мы еще не закончили».

 

                   Перевод с английского Алексея Имакова

Comments